Он был чужд той мысли, чтобы идеи Живой Этики, теософии проповедовать, зачитывать доклады, распространять эти идеи широко в массах. Он считал, что важнее помочь духовно человеку, который с тобой рядом, с которым ты живешь. Ты, рядом находящийся, должен открыть в себе духовное начало, что бы помочь ближнему стать духовно счастливым...

...Прежде чем человек поднимется нравственно, он должен верить в себя, он должен быть свободным. Юрий Николаевич был свободным человеком. Над ним не довлело ничто: ни учение, ни теория, ничего, потому что для него это учение было как плот, чтобы пересечь поток, потом этот плот можно оставить и идти дальше.

Взгляд его глаз был изумительный. Посмотрит, а глаза улыбаются, красивые темно-карие глаза с поволокой, темные ресницы, чёткие брови, белый лоб. Глядя на него можно было представить его мать Елену Ивановну. И как он глянет на тебя, то глянет одновременно с очень красивой, поощряющей улыбкой - эта улыбка неподражаема. Эта улыбка от того, что человек на самом деле живет в мире, где полное спокойствие, уверенность в будущем, где нет мелочевки, нет передряг, наших проблем, в которых мы иногда тонем, торопимся, а здесь именно Красота, Любовь, Истина. Надо сказать, что действительно контакт с ним поднимал человека. Можно много об этом говорить."

Часто на вопросы он отвечал одной своей улыбкой - и это действовало на собеседника лучше всяких слов. Совсем как Елена Ивановна, которая однажды обняла своего двоюродного брата Митусова, и после этого тот почувствовал, что духовно загорелся.

Вспоминает Г.Рудзитис: "Ведь Юрий Николаевич был истинно сын своих родителей. Когда я его впервые увидела, то наблюдала, как у него в лице сменялись черты матери и отца. Когда я узнала его поглубже, увидела, что он и по сути весь бесконечно предан идеям отца и матери. как-то после нескольких встреч я задумалась: какие у него глаза? Черные миндалеобразные как у восточного человека: материнские глаза. В другой раз я посмотрела: у него серые глаза, почти отцовские, но в них столько материнского, и столько жизни, огня в этих глазах."

М.Дроздова-Черноволенко дополняет: "Юрию Николаевичу была присуща поразительная скромность в отношениях с теми людьми, которые окружали его, приходили на встречи, с ним общались... Всегда меня поражало одно. Это его скромность и манера не показывать себя выше других. Это совершенно другой уровень поведения, для нас абсолютно непривычный. Он знал где, когда и по какому поводу говорить. Важна каждая его фраза. Как-то у нас была беседа, в которой он сообщил, что должен был выступить по приглашению в одном обществе. Потом, после того как прошло выступление, мы спросили его: "Ну как?" Он говорит: "Вы знаете, очень много говорили, но такое впечатление, что ни о чем".