Да, ему удалось вернуть имя отца Родине, он сумел организовать выставки, издать часть трудов отца и дал наглядное представление молодым, что есть духовный человек и духовная жизнь. В отличие от многих современных "гуров", обожающих толпища и считающих "эзотерические толкования" духовной работой, Юрий Николаевич считал, что духовное строительство происходит с глазу на глаз, в сокровенной беседе. И, добавим, проверяется и крепнет в обычной земной работе, а не в астральных "завихрениях и психических вывертах и сновидениях".

Юрий Николаевич мечтал переехать в Сибирь, работать в Сибирском отделении Академии Наук. Жаль, что мечтам его не суждено было сбыться. Юрий Николаевич говорил в своих выступлениях:

"Многие мечтают о свободе. Внутренний человек всегда свободен. Главное - внутренний человек".

"Для меня тайн не существует. Я ни в чем не скрываюсь. Самое лучшее - действовать совершенно открыто."

"Не печальтесь о работе, ее для всех будет достаточно. Новые люди появятся, когда будут соответствующие обстоятельства."

"Будут большие сдвиги, по-моему, большие энергии спускаются на Землю."

"Восток говорит о рождении Новой Эры, которая, может быть, начнется катаклизмами, а сектанты говорят о конце мира."

Жизнь Юрия Николаевича представляла собой неустанное самопожертвованное горение в Великом Служении. Он приехал в страшную или ужасающую психоэнергетическую атмосферу Москвы. А чего стоило выдержать ему, некурящему, курящих академиков и всю работу в прокуренных помещениях. Не случайно, что у него развилось малокровие.

Уехав в Москву, Юрий Николаевич почти лишился возможности бывать на свежем воздухе и черпать силы в общении с природой. Ни разу за три года он не был в отпуске. В дом ломились самые разные посетители, некоторые из которых были просто нежелательными гостями, приходилось всех принимать и терпеть.

Юрий Николаевич ушел скоропостижно 21 мая 1960 года после нелицеприятного разговора с руководством института: у него случился острый сердечный приступ. Это была величайшая потеря для всего русского дела. Он сделал все, что мог, но Россия была еще не готова в полном объеме воспринять духовное сокровище семьи Рерихов.